bella_vernikova (![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small} bella_vernikova) wrote,@ 2009-09-15 08:21:00 |
|
Одесская литературная группа "Модест Павлович"
Белла Верникова
Одесская литературная группа "Модест Павлович": фактор города.
радиоинтервью
Из авторского радиожурнала Ефима Гаммера "Вечерний калейдоскоп", радио "РЭКА" - "Голос Израиля"
Ефим, сегодня я расскажу слушателям вашего радиожурнала «Вечерний калейдоскоп» об одном литературном событии, которое пока что является инициативой двух человек, но имеет все основания стать историческим.
Я поддерживаю постоянную e-mail - переписку с живущим в Нью-Йорке писателем, бывшим одесситом Вадимом Ярмолинцем, чей роман «Свинцовый дирижабль "Иерихон - 86-89» вошел в этом году в шорт-лист российской премии «Большая книга».
Мы с Ярмолинцем входили в одесскую литературную студию «Круг», которую в 1980-е годы вел поэт и прозаик Юрий Михайлик. Участники этой студии, неофициальные писатели, то есть те, кто работали в литературе без оглядки на предписанный идеологический и эстетический канон и не имели возможности издать свои книги, сохранили дружеские отношения и сегодня. Так, я переписываюсь с Вадимом Ярмолинцем, с живущими в Израиле поэтами Петром Межурицким, Павлом Лукашем, Феликсом и Сусанной Гойхман, с москвичкой Ольгой Ильницкой и с другими. А в соавторстве с Татьяной Мартыновой, живущей в Одессе, мы сочинили по e-mail – переписке детскую книжку «Мурка тебе написала письмо!», которая вышла в 2006 г. в международном издательстве Э.РА. Издатель Эвелина Ракитская, сейчас она в Москве, а тогда жила в Тель-Авиве и тоже не раз выступала в вашей передаче.
Так вот, в ходе переписки с Вадимом Ярмолинцем мы пришли к пониманию того, что пора уже оформить нашу литературную группу или школу, а не оставлять это заботам досужих критиков, которым всегда недосуг при жизни авторов.
С возникновением и развитием Интернета было создано несколько проектов с участием одесских писателей нашего круга, живущих сегодня в разных странах.
В 2000-м году в Интернете был проведен литературный конкурс «Сетевой Дюк», в котором отбирались лучшие произведения об Одессе в разных жанрах. Этот конкурс проводился и в следующем году. Обладателями премий «Сетевого Дюка» стали бывшие неофициальные одесские поэты и прозаики – Игорь Павлов, Ефим Ярошевский, Анатолий Гланц, Борис Херсонский, Олег Губарь, Вадим Ярмолинец, Мария Галина, Павел Лукаш, Яков Шехтер и др.
Их произведения усилиями бывших одесситов, а ныне израильтян Петра Межурицкого и Павла Лукаша, были опубликованы в журнале «22».
В 2007 году я составила, при содействии Петра Межурицкого и Вадима Ярмолинца, целый номер сетевого журнала «Артикль» №10, куда вошли одесские авторы из студии «Круг» и те, что участвовали в конкурсе «Сетевой Дюк». В «Артикле 10» напечатан и отрывок из сатирического романа Ефима Гаммера «Засланцы», в котором действуют одесситы, ныне жители Израиля.
Время от времени в печатных и сетевых изданиях появляются публикации, объединяющие авторов нашей литературной группы. Таковы мои эссе «Кстати о птичках» и «Как на ветру, во времени своем», опубликованные в Израиле, Санкт-Петербурге и Одессе. Или недавнее интервью Бориса Херсонского одесскому Интернет-журналу «Таймер», где он упоминает меня и Анатолия Гланца.
Писатели знаменитой одесской плеяды 20-х-30-х годов родились в десятилетие, предшествовавшее 20-му веку - Исаак Бабель в 1894, Эдуард Багрицкий - 1895 , Катаев и Ильф в 1897, Юрий Олеша – в 1899. Впервые этих писателей объединил в одну группу Виктор Шкловский в своей статье «Юго-Запад», опубликованной в январе 1933 г. в «Литературной газете». В той же статье Шкловский отметил, что «традиция этой школы не выяснена». Традиция эта идет от многонационального характера Одессы, язык города формировали русские, украинцы, евреи, греки.
Причем евреи внесли существенную лепту в формирование одесского языка, что отметил критик Андрей Левинсон в парижском сборнике памяти писателя-эмигранта Семена Юшкевича (1927):
«В ранних произведениях, как например в повести "Распад", начинающий писатель еще приневоливает себя к изложению общелитературному, книжная правильность которого дается ему с трудом. Но уже дает себя знать [...] та лингвистическая оригинальность писаний Юшкевича, которая есть не прихоть, не идивидуальный стиль, а живая разновидность русской речи, типический "идиом" еврея, изъясняющегося по-русски, оставаясь евреем. Говор этот, служащий поныне для языкового общения целого поколения и класса русского еврейства, есть ни что иное, как преломление семитического темперамента и внутреннего уклада сквозь формы русского словаря.
Слова те же, но синтаксический порядок иной, ибо диктуемый иной логикой, иными импульсами; но изменен не только порядок. Самая артикуляция этих слов, тембр голоса, окрашивающий их звучность, а главное ударения на них, ряды акцентов, определяющих выражение, вибрацию, напев их, все это образует как бы новый язык [...] самое словоупотребление, смысл привычных выражений видоизменяется в том "иудео-славянском" наречии, которое так чутко подслушано было Юшкевичем со всеми его "обертонами" юмора и скорби.
………………………………………………..
Все это Юшкевич впервые перенес на драматическую сцену. Риск был тем больше, что до него эти ужимки и гортанные выкрики служили лишь для пародий на еврейские нравы; то, что было пошлой карикатурой эстрадных куплетистов, постылым зубоскальством заправских рассказчиков пресловутых еврейских анекдотов, внутренне у него осветилось, насытилось жалкой, трогательной, а иногда и поэтической человечностью».
Преемственность одесской литературной традиции — от Юшкевича к Бабелю — отметил критик Абрам Лежнев в некрологе Семена Юшкевича в газете "Правда" 1927 г. Годом позже эта литературная эпитафия была перепечатана в изданном в Москве тремя томиками романе Юшкевича "Леон Дрей", образце последней продукции частного книгоиздательства в СССР:
«…в дореволюционное время Юшкевич был одним из видных писателей, каждое произведение которого находило широкий отклик, возбуждало много внимания и споров. Юшкевич был изобразителем еврейской городской бедноты, мещанства, одесской улицы. Он ввел в литературу, задолго до Бабеля, своеобразный жаргон Одессы (критика упрекала его в порче русского языка)».
Надо сказать, что задолго до Юшкевича и Бабеля по-русски с еврейскими обертонами говорили герои повести Осипа Рабиновича о путешествии реб Хаим-Шулима Фейгиса из Кишинева в Одессу (1865), что показано в моей диссертации и в эссе «Разговор с автоответчиком», напечатанном в 2003 г. в альманахе «Дерибасовская-Ришельевская».
Мы с Димой Ярмолинцем решили назвать нашу одесскую литературную группу "Модест Павлович", по имени героя повести Анатолия Гланца "Будни Модеста Павловича", опубликованной еще в советском журнале «Химия и жизнь», и выставленной сегодня в Интернете. Модест Павлович Гланца выражает ту одесскую амбивалентность, о которой пишет Вадим Ярмолинец:
«Бабель охарактеризовал одесситов как людей жовиальных. В русском языке такого слова нет, Бабель произвел его от французского jovial – веселый, жизнерадостный. Он словно хотел сказать, что жизнерадостность одесситов особого рода. В этом он был прав, поскольку одесский юмор, действительно, отличается, скажем, от московского или ленинградского. Как правило, он с двойным дном. Как правило с недоговоренностью, основывающейся на том, что собеседник знает о чем речь, поэтому нет смысла тратить время, чтобы озвучить и без того понятную мысль, как в анекдоте:
– Как ваше здоровье?
– Даже не надейтесь!
Одесское отрицание может начинаться с утверждения – «чтоб да, так нет!»
Образцом амбивалентности одесского мышления может быть фраза «в этом весь цимес», в то время как для миллионов россиян понятие сути того или иного явления передано словом «соль». В сознании одессита понятие «суть» включает и русское понятие соленого и еврейское – сладкого. Эта бесконечная игра с множественностью понятий – норма мышления и, соответственно, речи одессита.
«Одесситы, – как сказал пионер одесского рока Игорь Ганькевич, – веселый народ». Обратите, внимание, не люди как люди, а народ. Группа, объединенная особым типом мышления.
Если согласиться с тем, что смех – признак внутренней свободы, то двойное дно каждой шутки – связано еще и с пониманием того, что свобода ограничена, а в отдельных случаях наказуема. В недоговоренности – возможность отступить, защититься, сказать: вы меня неправильно поняли».
Имя Модест подходит одесской литературной группе, включающей участников студии «Круг», «Сетевого Дюка» и журнала «Артикль 10», еще и потому, что в переводе оно означает – скромный, но, как считают толкователи имен, Модесты любят быть первыми, они смелы и раскованны.
PS
В послесловии к интервью добавлю следующее. Елена Каракина, ученый секретарь Одесского литературного музея, пишет в своей книге «По следам «Юго-Запада» (Новосибирск, Свиньин и сыновья, 2006 г.):
«Сейчас уже известно - многое из написанного Паустовский выдумал. Сочинил. Навоображал. Изучающий жизнь Бабеля, да и жизнь литературной Одессы 1920-1921 годов по "Времени больших ожиданий" рискует попасть впросак. ………………………………………………………………………
Но все эти неточности - пустяки, в сравнении с тем, что Константин Георгиевич осмелился писать об авторах, казалось бы, навсегда вычеркнутых из бытия».
Наше задержанное поколение одесских писателей было вычеркнуто из литературы еще до того, как успело в нее вписаться (причины этого изложены в моих эссе, названных в интервью). Только в последние годы, когда авторам уже за пятьдесят, а кому и за шестьдесят (Игорь Павлов, Ефим Ярошевский, Анатолий Гланц и др.), к ним приходит заслуженная известность.
Приведу разительный пример из недавнего литературного быта (как изъяснялись в 19-м веке). В Интернете помещен «Рейтинг поэтов» Вячеслава Курицына:
http://www.guelman.ru/slava/10/10%20poe
Список Курицына составлен в начале этого века усилиями ста десяти экспертов, каждый определил свою «десятку лучших поэтов». Борис Херсонский назван в числе лучших поэтов только одним экспертом, живущей в США Изабеллой Мизрахи, видимо, читавшей его стихи и понимающей, что такое поэзия, а что - тусовочная репутация.
Почему входящая в список экспертов Мария Галина не назвала среди лучших ни одного из одесских поэтов, в первую очередь Бориса Херсонского, сегодня ее большого друга? Потому что конвенции о том, что Херсонский входит в число «лучших поэтов» тогда еще не существовало. А ведь уже был напечатан в журнале «Арион», №3, 2000, его цикл стихов «Запретный город», не заметить который мог только слепой. Но эксперты не читают стихи, они устанавливают конвенцию и следят за ее соблюдением, чуя, куда ветер дует, и подправляя по нему свои вчерашние мнения.
К слову, и саму Марию Галину в этом списке никто не отметил как поэта, а ведь она значительнее многих, там названных.
Курицын неспроста затеял свой поэтический рейтинг, а с тем, чтобы с далекого Урала быстро войти в столичную тусовку и стать в ней законодателем литературных мод. Через пятнадцать-двадцать лет от этого списка мало что останется, так как вырастет новое поколение тусовочников-завоевателей со своими списками. При чем здесь вообще поэзия?
Некоторые участники Курицынского опроса говорили о том же. Юлия Неволина: «Лучшие поэты. Из тех, кто на слуху - выбрать практически нечего».
Или отказывались от участия. Юрий Лейдерман: «Предложенный Вами тип анкетирования обычно применяется для определения "лучших спортсменов", но, мне кажется, он неуместен по отношению к литературе. Поэтому я, к сожалению, не могу принять участия в Вашем опросе, ибо вообще не понимаю, что такое объективно "лучший современный поэт"».
Для одесской литературной группы «Модест Павлович» характерно веселое неприятие литхалтуры, какими бы громкими именами она не прикрывалась.
Как заметил когда-то Ильф, в ответ на их плохую книгу напишем свою хорошую. И основной критерий литературного качества я нашла у Юрия Олеши – так никто не сказал нам о нас. Миропонимание во многом определяется городом, где ты вырос и жил, и это главное, что роднит одесских писателей и позволяет собирать их в литературные группы. Наша называется «Модест Павлович».
август 2009
Публикация подготовлена для 11-го номера одесского альманаха «Мория» /архив альманаха: http://www.moria.farlep.net/
и представлена в интернет-сообществе "Далекое-близкое":
http://community.livejournal.com/russ_p
http://hiero.ru/2195857
Белла Верникова
Одесская литературная группа "Модест Павлович": фактор города.
радиоинтервью
Из авторского радиожурнала Ефима Гаммера "Вечерний калейдоскоп", радио "РЭКА" - "Голос Израиля"
Ефим, сегодня я расскажу слушателям вашего радиожурнала «Вечерний калейдоскоп» об одном литературном событии, которое пока что является инициативой двух человек, но имеет все основания стать историческим.
Я поддерживаю постоянную e-mail - переписку с живущим в Нью-Йорке писателем, бывшим одесситом Вадимом Ярмолинцем, чей роман «Свинцовый дирижабль "Иерихон - 86-89» вошел в этом году в шорт-лист российской премии «Большая книга».
Мы с Ярмолинцем входили в одесскую литературную студию «Круг», которую в 1980-е годы вел поэт и прозаик Юрий Михайлик. Участники этой студии, неофициальные писатели, то есть те, кто работали в литературе без оглядки на предписанный идеологический и эстетический канон и не имели возможности издать свои книги, сохранили дружеские отношения и сегодня. Так, я переписываюсь с Вадимом Ярмолинцем, с живущими в Израиле поэтами Петром Межурицким, Павлом Лукашем, Феликсом и Сусанной Гойхман, с москвичкой Ольгой Ильницкой и с другими. А в соавторстве с Татьяной Мартыновой, живущей в Одессе, мы сочинили по e-mail – переписке детскую книжку «Мурка тебе написала письмо!», которая вышла в 2006 г. в международном издательстве Э.РА. Издатель Эвелина Ракитская, сейчас она в Москве, а тогда жила в Тель-Авиве и тоже не раз выступала в вашей передаче.
Так вот, в ходе переписки с Вадимом Ярмолинцем мы пришли к пониманию того, что пора уже оформить нашу литературную группу или школу, а не оставлять это заботам досужих критиков, которым всегда недосуг при жизни авторов.
С возникновением и развитием Интернета было создано несколько проектов с участием одесских писателей нашего круга, живущих сегодня в разных странах.
В 2000-м году в Интернете был проведен литературный конкурс «Сетевой Дюк», в котором отбирались лучшие произведения об Одессе в разных жанрах. Этот конкурс проводился и в следующем году. Обладателями премий «Сетевого Дюка» стали бывшие неофициальные одесские поэты и прозаики – Игорь Павлов, Ефим Ярошевский, Анатолий Гланц, Борис Херсонский, Олег Губарь, Вадим Ярмолинец, Мария Галина, Павел Лукаш, Яков Шехтер и др.
Их произведения усилиями бывших одесситов, а ныне израильтян Петра Межурицкого и Павла Лукаша, были опубликованы в журнале «22».
В 2007 году я составила, при содействии Петра Межурицкого и Вадима Ярмолинца, целый номер сетевого журнала «Артикль» №10, куда вошли одесские авторы из студии «Круг» и те, что участвовали в конкурсе «Сетевой Дюк». В «Артикле 10» напечатан и отрывок из сатирического романа Ефима Гаммера «Засланцы», в котором действуют одесситы, ныне жители Израиля.
Время от времени в печатных и сетевых изданиях появляются публикации, объединяющие авторов нашей литературной группы. Таковы мои эссе «Кстати о птичках» и «Как на ветру, во времени своем», опубликованные в Израиле, Санкт-Петербурге и Одессе. Или недавнее интервью Бориса Херсонского одесскому Интернет-журналу «Таймер», где он упоминает меня и Анатолия Гланца.
Писатели знаменитой одесской плеяды 20-х-30-х годов родились в десятилетие, предшествовавшее 20-му веку - Исаак Бабель в 1894, Эдуард Багрицкий - 1895 , Катаев и Ильф в 1897, Юрий Олеша – в 1899. Впервые этих писателей объединил в одну группу Виктор Шкловский в своей статье «Юго-Запад», опубликованной в январе 1933 г. в «Литературной газете». В той же статье Шкловский отметил, что «традиция этой школы не выяснена». Традиция эта идет от многонационального характера Одессы, язык города формировали русские, украинцы, евреи, греки.
Причем евреи внесли существенную лепту в формирование одесского языка, что отметил критик Андрей Левинсон в парижском сборнике памяти писателя-эмигранта Семена Юшкевича (1927):
«В ранних произведениях, как например в повести "Распад", начинающий писатель еще приневоливает себя к изложению общелитературному, книжная правильность которого дается ему с трудом. Но уже дает себя знать [...] та лингвистическая оригинальность писаний Юшкевича, которая есть не прихоть, не идивидуальный стиль, а живая разновидность русской речи, типический "идиом" еврея, изъясняющегося по-русски, оставаясь евреем. Говор этот, служащий поныне для языкового общения целого поколения и класса русского еврейства, есть ни что иное, как преломление семитического темперамента и внутреннего уклада сквозь формы русского словаря.
Слова те же, но синтаксический порядок иной, ибо диктуемый иной логикой, иными импульсами; но изменен не только порядок. Самая артикуляция этих слов, тембр голоса, окрашивающий их звучность, а главное ударения на них, ряды акцентов, определяющих выражение, вибрацию, напев их, все это образует как бы новый язык [...] самое словоупотребление, смысл привычных выражений видоизменяется в том "иудео-славянском" наречии, которое так чутко подслушано было Юшкевичем со всеми его "обертонами" юмора и скорби.
………………………………………………..
Все это Юшкевич впервые перенес на драматическую сцену. Риск был тем больше, что до него эти ужимки и гортанные выкрики служили лишь для пародий на еврейские нравы; то, что было пошлой карикатурой эстрадных куплетистов, постылым зубоскальством заправских рассказчиков пресловутых еврейских анекдотов, внутренне у него осветилось, насытилось жалкой, трогательной, а иногда и поэтической человечностью».
Преемственность одесской литературной традиции — от Юшкевича к Бабелю — отметил критик Абрам Лежнев в некрологе Семена Юшкевича в газете "Правда" 1927 г. Годом позже эта литературная эпитафия была перепечатана в изданном в Москве тремя томиками романе Юшкевича "Леон Дрей", образце последней продукции частного книгоиздательства в СССР:
«…в дореволюционное время Юшкевич был одним из видных писателей, каждое произведение которого находило широкий отклик, возбуждало много внимания и споров. Юшкевич был изобразителем еврейской городской бедноты, мещанства, одесской улицы. Он ввел в литературу, задолго до Бабеля, своеобразный жаргон Одессы (критика упрекала его в порче русского языка)».
Надо сказать, что задолго до Юшкевича и Бабеля по-русски с еврейскими обертонами говорили герои повести Осипа Рабиновича о путешествии реб Хаим-Шулима Фейгиса из Кишинева в Одессу (1865), что показано в моей диссертации и в эссе «Разговор с автоответчиком», напечатанном в 2003 г. в альманахе «Дерибасовская-Ришельевская».
Мы с Димой Ярмолинцем решили назвать нашу одесскую литературную группу "Модест Павлович", по имени героя повести Анатолия Гланца "Будни Модеста Павловича", опубликованной еще в советском журнале «Химия и жизнь», и выставленной сегодня в Интернете. Модест Павлович Гланца выражает ту одесскую амбивалентность, о которой пишет Вадим Ярмолинец:
«Бабель охарактеризовал одесситов как людей жовиальных. В русском языке такого слова нет, Бабель произвел его от французского jovial – веселый, жизнерадостный. Он словно хотел сказать, что жизнерадостность одесситов особого рода. В этом он был прав, поскольку одесский юмор, действительно, отличается, скажем, от московского или ленинградского. Как правило, он с двойным дном. Как правило с недоговоренностью, основывающейся на том, что собеседник знает о чем речь, поэтому нет смысла тратить время, чтобы озвучить и без того понятную мысль, как в анекдоте:
– Как ваше здоровье?
– Даже не надейтесь!
Одесское отрицание может начинаться с утверждения – «чтоб да, так нет!»
Образцом амбивалентности одесского мышления может быть фраза «в этом весь цимес», в то время как для миллионов россиян понятие сути того или иного явления передано словом «соль». В сознании одессита понятие «суть» включает и русское понятие соленого и еврейское – сладкого. Эта бесконечная игра с множественностью понятий – норма мышления и, соответственно, речи одессита.
«Одесситы, – как сказал пионер одесского рока Игорь Ганькевич, – веселый народ». Обратите, внимание, не люди как люди, а народ. Группа, объединенная особым типом мышления.
Если согласиться с тем, что смех – признак внутренней свободы, то двойное дно каждой шутки – связано еще и с пониманием того, что свобода ограничена, а в отдельных случаях наказуема. В недоговоренности – возможность отступить, защититься, сказать: вы меня неправильно поняли».
Имя Модест подходит одесской литературной группе, включающей участников студии «Круг», «Сетевого Дюка» и журнала «Артикль 10», еще и потому, что в переводе оно означает – скромный, но, как считают толкователи имен, Модесты любят быть первыми, они смелы и раскованны.
PS
В послесловии к интервью добавлю следующее. Елена Каракина, ученый секретарь Одесского литературного музея, пишет в своей книге «По следам «Юго-Запада» (Новосибирск, Свиньин и сыновья, 2006 г.):
«Сейчас уже известно - многое из написанного Паустовский выдумал. Сочинил. Навоображал. Изучающий жизнь Бабеля, да и жизнь литературной Одессы 1920-1921 годов по "Времени больших ожиданий" рискует попасть впросак. ………………………………………………………………………
Но все эти неточности - пустяки, в сравнении с тем, что Константин Георгиевич осмелился писать об авторах, казалось бы, навсегда вычеркнутых из бытия».
Наше задержанное поколение одесских писателей было вычеркнуто из литературы еще до того, как успело в нее вписаться (причины этого изложены в моих эссе, названных в интервью). Только в последние годы, когда авторам уже за пятьдесят, а кому и за шестьдесят (Игорь Павлов, Ефим Ярошевский, Анатолий Гланц и др.), к ним приходит заслуженная известность.
Приведу разительный пример из недавнего литературного быта (как изъяснялись в 19-м веке). В Интернете помещен «Рейтинг поэтов» Вячеслава Курицына:
http://www.guelman.ru/slava/10/10%20poe
Список Курицына составлен в начале этого века усилиями ста десяти экспертов, каждый определил свою «десятку лучших поэтов». Борис Херсонский назван в числе лучших поэтов только одним экспертом, живущей в США Изабеллой Мизрахи, видимо, читавшей его стихи и понимающей, что такое поэзия, а что - тусовочная репутация.
Почему входящая в список экспертов Мария Галина не назвала среди лучших ни одного из одесских поэтов, в первую очередь Бориса Херсонского, сегодня ее большого друга? Потому что конвенции о том, что Херсонский входит в число «лучших поэтов» тогда еще не существовало. А ведь уже был напечатан в журнале «Арион», №3, 2000, его цикл стихов «Запретный город», не заметить который мог только слепой. Но эксперты не читают стихи, они устанавливают конвенцию и следят за ее соблюдением, чуя, куда ветер дует, и подправляя по нему свои вчерашние мнения.
К слову, и саму Марию Галину в этом списке никто не отметил как поэта, а ведь она значительнее многих, там названных.
Курицын неспроста затеял свой поэтический рейтинг, а с тем, чтобы с далекого Урала быстро войти в столичную тусовку и стать в ней законодателем литературных мод. Через пятнадцать-двадцать лет от этого списка мало что останется, так как вырастет новое поколение тусовочников-завоевателей со своими списками. При чем здесь вообще поэзия?
Некоторые участники Курицынского опроса говорили о том же. Юлия Неволина: «Лучшие поэты. Из тех, кто на слуху - выбрать практически нечего».
Или отказывались от участия. Юрий Лейдерман: «Предложенный Вами тип анкетирования обычно применяется для определения "лучших спортсменов", но, мне кажется, он неуместен по отношению к литературе. Поэтому я, к сожалению, не могу принять участия в Вашем опросе, ибо вообще не понимаю, что такое объективно "лучший современный поэт"».
Для одесской литературной группы «Модест Павлович» характерно веселое неприятие литхалтуры, какими бы громкими именами она не прикрывалась.
Как заметил когда-то Ильф, в ответ на их плохую книгу напишем свою хорошую. И основной критерий литературного качества я нашла у Юрия Олеши – так никто не сказал нам о нас. Миропонимание во многом определяется городом, где ты вырос и жил, и это главное, что роднит одесских писателей и позволяет собирать их в литературные группы. Наша называется «Модест Павлович».
август 2009
Публикация подготовлена для 11-го номера одесского альманаха «Мория» /архив альманаха: http://www.moria.farlep.net/
и представлена в интернет-сообществе "Далекое-близкое":
http://community.livejournal.com/russ_p
http://hiero.ru/2195857
